Туча

А что уже теперь... Теперь уже терять нечего. Мне совсем скоро вставать и к работе я совершенно не готова, но позади меня лежат еще тепленькие 17 страниц из 3-й ейей! главы. Так что — расскажу. 

Последние недели на работе были богаты прекрасным лингвистическим урожаем. Не могу не поделиться с вами, дорогие друзья.

Началось все с того, что один из моих любимейших студентов, крепко задумавшись, честно признался, что забыл, как по-английски будет «забывать», поэтому написал такой вот глагол: irremember. Не знаю что и добавить — я просто испытываю счастье глядя на него.

Другой великолепнейший из студентов всегда помнит о коварстве неправильных глаголов, поэтому слегка примолкнув над глаголом agree (а это, поверьте, большая редкость, когда человек знает, что это именно глагол, а не что-то другое) проронил его безоговорочно вторую форму: I agrew. (произносится ЭГРЮ) Думаю, ни для кого теперь уже не секрет, что третья форма этого глагола, конечно же, agrown.

Третий прекраснейший из студентов внес ясность в названия месяцев: на ряду с месяцем June появился великолепный Jule (произносится ДЖЮЛЬ). 

Другому чудеснейшему из студентов я обязана наитрогательнейшим переводом предложения «Мне нужно много отдыхать». На выходе по ту сторону иностранного языка я получила несравненное словосочетание HUGE RELAX! дарящее мне прекрасное настроение вот уже не первую неделю.

Наверное, если бы я была хорошим преподавателем, я бы не хотела продолжения таких вот случаев, но я скорее как Лев Толстой воскликну: Ещёёё!!! Ещёёё!!!!

В однообразной рутине моей образовалась новая для меня роль: компьютерный миссионер для пожилых людей с человеческим доходом и желанием не отставать. Я хожу по квартирам прогрессивных женщин, которым за 60, и несу в их уютные миры электронную почту, доступ к бездонным богатствам ютьюба, он-лайн радиостанциям, победу над иностранноговорящими адоб плагинами и другие блага.

Так мне повстречалась отважная женщина с благоухающим именем Роза. Тоненькая и сероглазая она мгновенно узнала меня, пунктуальную, выскочившую в назначенный час из назначенного вагона назначенной станции.

— Ребенок мой, да Вы красавица, деточка моя! — сказала она, бодро взяв меня под руку, которую я не успела освободить от яркой желтой папки, призванной служить знаком моей идентификации. 
— Простите, Дашенька, а Вам сколько лет? 30?! Боже мой, я думала Вы еще совсем ребенок. Хотя все Вы молодые такие... Не замужем? Какое счастье. Но мужчина конечно же есть. Вы же такая... там, естественно, очередь, я подозреваю... угу. Теперь нам направо, дорогая. Хотя ребеночка могли бы уже и иметь. Ну да ладно. — Тонкий розин локоть слегка уколол меня в бок. 

Я улыбаюсь не размыкая губ и стараюсь шагать в ногу с Розой, не отклоняться от курса ее серой шляпки.

— Вы понимаете, моя внучка совершенно не знает мужчин. У нее на уме одни подружки. — Роза заваривает мне чаю. — Я ей говорю — сходи уже в ночной клуб! Что тебе эти кофейни! Тебе нужно спать с мужчинами. Вы же понимаете, Дашенька. Ну у Вас-то с этим нет никаких проблем, я понимаю. Вы удивительная, просто удивительная. 

— Я не понимаю коренных питерских. Они заторможены и ничего не хотят. Это я положила, чтобы не накапало, Вы понимаете. А я совсем не такая, нет.

Мы садимся за стол и начинаем постигать электронную почту.

— Так браузер это что? Ага. Поняла. А как это Вы его вызвали сейчас? Ага. Я поняла. Сейчас, подождите, я все запишу. А Вы представляете, этот хитрец на курсах заставил нас всех завести ящик с одинаковым паролем zxcv5 — Вы представляете какой наглец? Наслаждается теперь перепиской всей группы! Наглец... Уберите оттуда все. А я туда еще и настоящую фамилию матери сказала, дура. Так что сотрите там все, чтобы ничего не осталось! Так что Вы говорите это такое? Какой браузер, что это? Ах, да. Поняла. Я очень рада, что развелась. Он настоящий полковник. Так. Как Вы это сейчас сделали? — Роза напряженно всматривается в движения моего пальца на сенсорной мыши. — Где Вы нажали этот крестик? А черточка — я знаю зачем на нее жать. Все исчезнет, но не совсем, а будет вот здесь внизу маленьким прямоугольничком. Так. А браузер это что? 

Я не вздыхаю. Просто дышу глубоко.

— Вы не подумайте, что я буду так каждый раз. Я ценю время. Это в этот раз я что-то разговорилась. Я буду слать Вам письма каждый день, дорогая.

— Крик-крак, — щелкнул замок за моей спиной.

По дороге домой к моему ноутбуку, в котором, кстати, не поет радио и икает ютьюб, я вспоминаю серые глаза Розы и палочку, стоящую у нее в коридоре. Это она после занятий танцами «расходилась» и палочка ей была не нужна. 
Перед моим уходом Роза успела дать мне домашнее задание: мне нужно придумать как повесить у нее на стене две яркие картины с пионами и сиренью, написанные севастопольским художником за большие деньги. Признаться, я бы не хотела повесить ни одну из них. Но вряд ли можно навредить Розе севастопольскими пионами и даже сиренью.

В трудные минуты жизни мне вспоминается школьный медосмотр и женщина врач, которая тёплой рукой гладила моё ухо, то с правой стороны моей головы, то с левой, и нашёптывала что-то вроде «47» или «154» в объятые нежным шелестом ушные раковины. А мне нужно было повторить эти какие-то исполненные чрезвычайной неслучайности цифры. И я повторяла тихим голосом, полным изумления и безмятежности «47» или «154» — со мной такого еще никогда не делали и как выяснилось, делать в последующие 15 лет не будут.
Видать, стопудняк в ушах что-то есть и, зная особенность женщин, которые ими любят, лоры могли бы этим пользоваться. Правда, по такой логике выходит, что гастроэнетерологи должны пользоваться большим успехом у мужчин, но я не совсем уверена в этом.

Порадовал меня почтовый ящик мой на мэйл ру.
Отправила я письмо моей научной руководительнице. А мэйл ру мне и говорит:

Ваше письмо для Научной руководительницы по адресу такому-то отправлено.
Знаете ли вы, что с ней можно бесплатно общаться голосом?

Опять отключили горячую воду и челестой выпал на душе первый снег. На протёртом полу мои ноги и под пеной в глазированном эмалью тазу не видать моих рук — мОю посуду. В глубине душе мне всё нравится в этой жизни: и вода из всегда горячего чайника, и скрипящая посудным мылом чашка. Помню вчера, в детстве я любила наливать воду ковшиком в алюминиевый бидон, точно как в магазине на улице Руставели города Ленинграда продавала женщина в белом колпаке молоко с толстой пеной. Как далеко это всё. Как смерть далеко. Как любимые под снежной землёй кажутся отчего-то дальше, чем когда весной всё меняет окрас на зелёный. 

Почему я не молочница Дуняша, приезжающая с гудком в середину какого-нибудь садоводства? Смеющаяся и вытирающая напившийся свежести рот белым лёгким рукавом, только что с бельевой верёвки зелёного сада. И весёлый Володька-шофёр, вечно влюблённый, весело подскакивает на землянистых кочках, и Дуняша все смеётся от того, что весело подпрыгивают с ней её косы и дородная плотность здорового тела. Только вдруг иногда может быть в центре самой зимы от огромного снега аж до самого горизонта ей взгрустнется так непонятно, и руку одну она на ключицу положит, а другую с вязаньем себе на колени неспешно опустит. 

Кошка чувствует что-то и лезет в лицо целоваться. Мне щекотно, и я по кошачьему плану в окно отвернулась. Там в зелёном прекрасные светят погоды и нету причин для того, чтобы не улыбаться.