post
Опять отключили горячую воду и челестой выпал на душе первый снег. На протёртом полу мои ноги и под пеной в глазированном эмалью тазу не видать моих рук — мОю посуду. В глубине душе мне всё нравится в этой жизни: и вода из всегда горячего чайника, и скрипящая посудным мылом чашка. Помню вчера, в детстве я любила наливать воду ковшиком в алюминиевый бидон, точно как в магазине на улице Руставели города Ленинграда продавала женщина в белом колпаке молоко с толстой пеной. Как далеко это всё. Как смерть далеко. Как любимые под снежной землёй кажутся отчего-то дальше, чем когда весной всё меняет окрас на зелёный.
Почему я не молочница Дуняша, приезжающая с гудком в середину какого-нибудь садоводства? Смеющаяся и вытирающая напившийся свежести рот белым лёгким рукавом, только что с бельевой верёвки зелёного сада. И весёлый Володька-шофёр, вечно влюблённый, весело подскакивает на землянистых кочках, и Дуняша все смеётся от того, что весело подпрыгивают с ней её косы и дородная плотность здорового тела. Только вдруг иногда может быть в центре самой зимы от огромного снега аж до самого горизонта ей взгрустнется так непонятно, и руку одну она на ключицу положит, а другую с вязаньем себе на колени неспешно опустит.
Кошка чувствует что-то и лезет в лицо целоваться. Мне щекотно, и я по кошачьему плану в окно отвернулась. Там в зелёном прекрасные светят погоды и нету причин для того, чтобы не улыбаться.