Туча

После долгой северной зимы бежать я уже не могу. Одышка и неравномерная покраснелость выдает отсутствие мышц. Я буду ходить, наматывая круги вокруг оздоровительного пруда – дроссель какой-то выходит.

Мне кажется все смотрят на меня, и думают, что я странная. Что я скажу им, когда мужик с собакой спросит меня:

— Почему вы такая лохматая? Почему ходите здесь кругами и не бежите? Это неясно, -укоризненно.

— Понимаете, я выгуливаю... воображаемую собачку... Так, наверно,  понятней.

Сейчас обойду пруд еще один раз. В мозгу щекотно от попрыгивающих мыслей. Как от тех школьных порошковых конфет, трещащих на языке на уроке истории или литературы. Главное тихо обезглавить обертку.

Приду домой и напишу так: от быстрой и продолжительной ходьбы болит жопа. И это хорошо. Нет. Жопа сказать нельзя. Это плохое слово.

Как трудно выйти на улицу просто так. Одному и без дела, которое приносит доход или траты. А мне всегда казалось, что я сильный и независимый человек.

Я раньше ходила много. И жопа у меня не болела. И была меньше. Нет. Жопа плохое слово. Его говорить я не буду. У меня была ученица на набережной Макарова. Маленькая белесая девочка с редким именем. Нам было не о чем говорить все 5 наших лет за низким столом. И мольберт еще рядом. А по другую стороны речки за Тучковым мостом – из окна правда не видать, но там еще одни ученики. Быстрым шагом темной зимой туда идти 40 минут к восьми часам вечера. Пыльной весной столько же. Там много военных. И меня всегда одолевали мысли и голод. Но мне казалось тогда, что я сильная и независимая и шла через мост, представляя, как он разверзнется у меня под ногами: я повисну на одной из его могучих створок – маленькая, пухленькая и пыльная, но счастливая, потому что меня покажут по каналу BBC и моя любовь увидит меня в телевизоре.